Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Не тронь внезапность

Внезапность правит этим миром. Все в нашей жизни зависит от этого слова: вдруг. Вчера еще человек был весел и бодр, а сегодня у него уже ноги нет или жена бросила. И не знаешь, с каким из этих случаев дальше по жизни легче шагать придется.
Мерно идем где-то по Балтике. Лето же, свободный народ в загар ударился (благо погода прекрасная), раскинул руки-ноги на крышках трюмов, подставив тела под палящее солнце. Безоблачное небо над головой, жизнь мила и благосклонна к моей судьбе. И вдруг…
Позвали меня в машинное отделение (МО), связь у них с ходовым мостиком хандрила. Криворукие механики пообрывали все провода к микрофону внутрисудовой связи. И теперь вот тебе, начальник радиостанции, идти в духотищу и грохот МО, чинить, давать связь надежную, без брака. Сижу с паяльником, усидчиво паяю поломанное и связь восстанавливаю.
Мимо важно ходят старший механик с вахтенным инженером, а моторист что-то в руках масляное перебирает. Этим громилам нельзя ничего в руки давать из того, что содержит больше одной детали в элементе конструкции. А именно: ложка, стакан, гайка, гаечный ключ 100х110 – вот это вот все, прекрасно в их руках живет и процветает. Но! Стоит им взяться за что-либо, имеющее две и более детали в составляющих, к примеру, иголка с ниткой – жди поломки, увечий, венозных кровотечений и заключения патанатома. Поэтому микрофон с проводом, действует на них раздражающе и они могут сломать легкую конструкцию дистанционно, просто сдвинув брови и посмотрев на микрофон укоряюще. Чинить связь с трапа МО было весьма удобно. Увлекся. Запах расплавленной канифоли действовал на меня умиротворяюще.
Внезапно…вой сирены, мигание аварийных сигналов и механики с мотористом рванули вверх по трапу, на котором я расположился. Они просто по мне пробежали, не сказав ни слова. Все. В МО никого. Я один. Ревет сирена, крутит отражателем лампа сигнализации и я наконец-то вижу ярко-красное табло с надписью "Газ! Уходи!". Это означает, что в МО начал подаваться углекислый газ, дабы погасить пламя, которого я не видел. Автоматически включилось пожаротушение СО2. Это смерть всему живому в зоне действия системы углекислотного пожаротушения, невидимый убийца, без вкуса, цвета и запаха...углекислота… Красным по глазам, сиреной по ушам…"Газ! Уходи!», «Газ! Уходи!». Пячусь вверх по трапу от этой надписи, словно от авиабомбы, повисшей над головой в перекрытии и готовой вот-вот упасть. Трап очень длинный и крутой. Мне бы лицом к нему повернуться и вверх рвануть, а я все пячусь спиной вперед, плохо попадаю пятками в ступени трапа. "Газ! Уходи!". Это табло меня гипнотизирует, словно плоская ядовитая красно-зловещая змея. Я смотрю эту гадину и жду того момента, когда жизнь промелькнет перед глазами. Я тот самый, который падал с моста с петлей на шее, про которого писал Амброз Бирс. И я жду конца, который вот-вот наступит в виде меркнущего сознания. Сознание не меркнет и я понимаю, что я уже умер неправильно, поскольку жизнь не промелькнула перед глазами за мгновения. Нуль-транспортировка. Бац и я уже с той стороны травы. Кабель от микрофона натянулся до упора, ведь я его все еще держал в руках и свежеспаянный провод обжег пальцы. Больно! Живой!!! Я живой!!!
Очнулся! Гипноз змеи моментом меня отпустил. И тут я дал жару по трапу вверх. Это был не просто побег! Это была гонка напергонки со смертью! Я летел вверх, словно птица, понимая, что второй раз судьба мне жизненный шанс не подарит. 2 секунды и я был уже около выхода из МО. Массивная дверь, на которой было четыре задрайки. Я принялся их открывать, но с той стороны двери что-то мешало мне это сделать. В отчаянье я взял и вежливо постучал в дверь костяшками пальцев. Задрайки крутнулись и дверь мгновенно открылась. Механики схватили меня в охапку и втащили через комингс двери. Как потом выяснилось, вся машинная команда про меня просто забыла со страху, дверь задраили и для надежности еще навалились телами на задрайки. Начальник!!! Жив??? Где болит??? Тут болит? А там? А дышишь как??? Голова не кружится??? А мы уже авариную партию тут организовали, они в КИПы включаются и вниз бегут, тебя вынимать из МО!!! Хотя, мы тут все понимали, что ты уже все… Сядь, сядь! На меня смотри!!!??? Сколько пальцев??? А день сегодня какой? Да, идите вы в жопу!!! Суки пасмурные!!! Бросили меня там, да еще и пускать не хотели!!! Вам тут что?? Подводная лодка что ли??? В помещении токарки стал скапливаться народ…жив? Да, жив, жив! Секундомера жаль не было, мировой рекорд по бегу побил наверняка.
Банально все, как оказалось. Не было никакой подачи газа в МО. Матрос на корме из шланга палубу мыл, вот и решил плотнее дверцу шкафчика дистанционного запуска углекислотного пожаротушения закрыть, да что-то она не закрылась по его мнению плотно, вот он и решил ее открыть, посмотреть, что там, и по новой закрыть. А как только эту дверцу открываешь, то сразу же в МО сирена срабатывает и табло жуткое пугать начинает. Внезапность, мать ее.

Дабл-страйк в молоке

Средиземка. Лето. Ближе к завтраку, старпом отправляет моряка будить повариху и ставить чайники на плиту перед приемом пищи. Моряк привычно зашел в каюту поварихи, не нашел ее там, пожал плечами, пошел ставить чайники на плиту и далее ушел в низы, заниматься приборкой по объекту.
На завтрак повариха не вышла. Озаботились. Стали искать по судну. Спустя 30 минут поняли, что женщины нигде нет. Объявили тревогу. Легли на обратный курс. Прикинули, когда повариху видели в последний раз. Получилось, что на вахте второго штурмана. Вся в слезах, дама выскочила на крыло мостика и куда-то умчалась. Надавили на штурманца. Он признался, что чуть-чуть наживлял повариху время от времени, дабы простата не страдала в безмолвии. А в Новороссийск к нему приехала жена перед рейсом и повариха сильно приревновала. Всю дорогу по выходу из порта повариха лезла с разборками, а спустя неделю приперлась на ночную вахту закатывать скандал. Пришлось в ночи поварешке объяснять, что семья и естественная надобность - это понятия несовместимые. Дама в слезах и соплях убежала в темноту. И где-то с 03:00 он повариху не видел. Честно говоря, народ и без откровений штурманца прекрасно знал и наблюдал, что между ним и поварихой связь без брака была и к лозунгу радистов это не имело никакого отношения.
Получалось, что если эта дура сиганула за борт, то около 5 часов она находится в воде. Видимость резко упала, т.к. вошли в плотный утренний туман. Выставили наблюдение на бак и по бортам. Шансы найти идиотку на гладкой воде Средиземки, равнялись технической погрешности. Но дуракам везет, впрочем, дурам везет еще больше. Через 3 часа поисков в тумане вышли прямо на эту полуутопленницу и даже успели бросить ей круг. Пока она с кругом проходила вдоль борта, поняли, что дама находится в прострации и не понимает уже кто она и почему. На круг она никак не отреагировала. Играть «Человека за бортом» и майнать шлюпку - не было никакой возможности, т.к. идиотку сносило вдоль борта очень быстро. Не мешкая, к ней прыгнул электромеханик и мы легли на циркуляцию.
Парочка в воде была потеряна из вида на...внимание!!! 4 часа!!! Найти их в молоке было невозможно и счастливый случай снова был равен технической погрешности. Мы прочесывали район галсами, боясь налететь на людей в тумане и сместиться в сторону от их предполагаемого местонахождения. 4 часа наряженных поисков и мы их нашли, подняли на борт, сразу в сауну определили и водки аж в уши наливали.
Электромеханик огурцом, приступил к своим обязанностям уже с утра следующего дня. А наша полсуток спала, потом еще водки накатила крепко и еще полсуток спала. Проснувшись стала делать вид, будто бы ничего не произошло, мол, память потеряла совсем. Считаем…03:00 – она шагнула с палубы за борт, сыграли тревогу в 08:00 и легли на обратный курс, нашли ее в первый раз в 11:00, затем потеряли на 4 часа. Получалось то, что эта героиня кулинарного сыска купалась ровно полсуток. И осталась жива, даже сохранила основные бабские функции: мыла ложки, красила глаза и читала книжки про неразделенную любовь.
Никуда ничего не сообщали, ни в какие журналы не записывали. Скандал был никому не нужен. Поварихе попросили замену в ближайшем российском порту, а второй штурман сам через рейс списался с обещаниями не возвращаться. Вот так закончилась история про жизнь в отрыве от дома с феноменальным двойным везением.

Не все копии одинаково полезны

Страсть. Моя страсть в рыбалке. Не в том смысле, чтобы поймать плотвичку, сварить немедля и сожрать ее здесь же, оросив желудок водкой. Смысл в том, чтобы доказать себе: я спиннингист, я спортсмен, я обманываю хитрую рыбу тупой железкой на конце лески или пластмасской на шнуре, я умнее той рыбы, которая находится с той стороны спиннинга, я человек и ты, рыба, должна клевать и не раздражать меня своей привередливостью. Твоя привередливость, рыба, может быть расценена мною как вызов, брошенная перчатка, в конце концов, как мокрое хамство в сторону сухих людей, водку я не имею ввиду. Как и любая страсть, рыбалка легко инифицирует мое окружение: друзей, их детей, жен, бабушек в Твери и кастрированых котов в ожидании. И жены друзей с легкостью отправляют своих надеж и опор со мной на рыбалку, потому что точно знают: пить будем серьезно и по этой причине по бабам не пойдем, т.к. захотим, конечно, но не сможем, а с утра уже не вспомним и поедем на рыбалку.

Collapse )

Нераскрытая мощь

Мне мой дядька рассказывал, как на НКМЗ, (завод такой совсем секретный в Краматорске), в коммунистические годы, сделали огромный паровой молот для нужд братского африканского народа. Опробовали, покрасили спецкраской (жаропылеустойчивой, как было затребовано в африканском контракте). И отправили его через Жданов, в Африку.
Африканцам молот был нужен дозарезу. Поэтому, по приходу в пункт назначения, наш пароход поставили на африканском рейде не на полгода, как обычно, а всего-навсего на каких-то три недели. За эти три недели, какие-то монстровидные божьи коровки, прилетали миллионами с берега и облепляли этот молот сверху донизу. На предмет пожрать с него краски. За время стоянки на внешнем рейде, они обточили всю краску до металла. Добела. Как шкуркой прошлись. Гладко. И ничто не могли противостоять этим тварям. Ни химикаты, ни простое физическое воздействие тапком. Причем, само судно они не трогали. Харчили только спецкраску с этого молота.
По прибытию в порт, получатели молот категорически забраковали. И отказались выгружать. Делать нечего. Молот повезли обратно. На НКМЗ его привели в порядок, загрунтовали, окрасили невозможно устойчивой к насекомым супер-краской, в которой растворили все имеющееся в СССР гербициды-пестициды с дихлофосами вперемешку. И снова отправили этот пресс в солнечную Африку. Черное море было приветливым и ласковым. А первая божья коровка, пробно откусила кусочек лакомства еще в Босфоре. В Дарданеллах молот был объеден наполовину. Около итальянского сапога, молот уже сиял освобожденным от гнета краски металлом. Как обычно, защищенным как болгаркой.
К Гибралтару, была съедена дополнительная порция яства, которое предусмотрительные заводчане дали к молоту в придачу в банках. Палубная команда просто выставляла краску в баночках, т.к. морякам было жалко голодных божьих коровок, отрезанных морем от привычного берега. В ответ, благодарные насекомые позировали морякам на фоне обожранного остова молота. Моряки с удовольствием фотографировались с многокрыльными друзьями на память.
По приходу парохода на африканский рейд, наши африканский братья и сестры, даже лоцмана отказались выслать, т.к. молот сверкал на солнце ошкуренными боками и с ним было все ясно. Ясно было африканцам. А на НКМЗ была паника. Лучшие заводские умы, сшибались в рукопашной. Химики мочили в щелоке дробеструйщиков. А дробеструйщики, отбивались от них крупной картечью под высоким давлением. Отдельно от них, сошлись в поединке 1-ый отдел и лишенные премий трудовые массы. КГБисты искали мнимых негодяев, которые добавили в краску божественный нектар. Трудовым массам было на все категорически начхать, потому как им задробили премию за дважды выполненные экспортный заказ. Ситуация раскалилась до предела.
Охладили пыл экономисты. Они, надели нарукавники и подсчитали, что еще в первый раз, африканская экскурсия молота, равнялась его себестоимости. Во второй раз, молот принес заводу немыслимые убытки. Но! Это был министерский заказ. Не говоря уже о его политической подоплеке. Шум поднимать было не с руки. Страсти тут же улеглись. Двум бригадам, дали одно переходящее знамя. Отыскали одного непьющего дробеструйщика — дали ему вымпел за дружбу народов. И все. А молот тихо спихнули за борт, в ласковые воды Южной Атлантики.

Два белых коня

Февралем слипалось в носу от хрусткости раннего утра. А я налегке выскочил, вспомнил, что забыл в багажнике две нужные ерундовины. Влез в багажник, ухватил голыми руками мерзлый металл и было уже двинул домой, как встретил однокашника Саню. Саня степенно грузил в свою «копейку» банку масла, фильтры, какие-то гайки. Поздоровались. Саня тут же спросил: у тебя есть шестигранка под слив масла? Я не глядя показал рукой в сторону багажника: бери в сумке. Саня взял ключ и сообщил, что они едут с батей менять масло и фильтры, а через пару часов мы это дело отпразднуем. Я обрадовался случаю, т.к. на таком морозе более развлечений никаких не подберешь – сиди дома и пинай синю сливу, от легкой развязанности, до глубокого погружения в тему. С этими мыслями я побежал домой, окалывая лед с ушей и носа.
Через пару часов я позвонил Сане по телефону. Трубку подняла его мать и сообщила, что гвардейцы еще не возвращались на базу. Пришлось ждать. Спустя еще два часа, я вновь набрал номер Сани. Мать уже обеспокоенным голосом подтвердила, что домой они не возвращались. Еще час. Нет. Еще час. Нет. Люди не вернулись. Я оделся как можно теплее и пошел их искать, сам не понимая, где я это буду делать. Едва вышел из дома, как сквозь поземку увидел две прислоненные друг к другу фигуры, которые брели по безлюдному городу, едва передвигая ноги и цеплялись за жизнь из последних сил. Они!!! Я подлетел к ним и стал орать, мол, какого черта, мол, вы, что, обалдели??? Вы где шляетесь на таком морозе??? Саня мне тихо ответил, что очень хочет горячего чаю и спать, а все подробности завтра. А на завтра был рассказ подрывника, который ошибся один раз в жизни.
Они бодро доехали с батей до ближайшей "ямы". Не ехать же на СТО и не платить же там огромные деньжищи за смену масла??? Тем паче, что у них на двоих было два высших технических образования. Заехали на яму. Батя Сани взял ту самую шестигранку, которую Саня позаимствовал у меня в багажнике и стал ее примерять к тем пробкам, которые были под днищем «копейки». На удачу, шестигранка подошла к сливной пробке коробки передач и батя тут же ее ловко выкрутил. Трансмиссионка полилась в подготовленную тару. Тщательно обождав, пока коробка передач обсохнет, закрутили назад пробку. Масляный фильтр на движке решили не менять, т.к. «он дорогой и батя его менял недавно». Открыли заливную горловину на клапанной крышке и налили туда масла ровно по краев горловины. Полюбовавшись на свою работу, батя деловито протер руки и завел мотор. Масло тут же поперло из всех щелей. Мотор выключили. Закурили. Стали думать. Время шло. Саня нырнул под автомобиль и прошел взглядом от мотора, коробки передач, по карданному валу и уткнулся в задний мост. Моментом поняв, что там наверняка есть масло (инженер все же, диплом имеет), примерил тот самый шестигранный ключ к картеру редуктора. Ключ подошел. Им в этот день пёрло, как на буфет в театре. Радостно вывернули пробку из картера редуктора и деловито собрали вытекающее масло в емкость. Пора, сказал батя и они завели мотор еще раз.
Поскольку масло в прошлый раз уже прилично подвыдавило сальники и прокладки в моторе, в этот раз его уже ничего не могло удержать. Масло давило из всех щелей. Выключили мотор. Закурили. Солнце уже давно зашло за гору. Саня предположил, что «масляный канал между мотором и коробкой передач, чем-то забился, поэтому масло никак не может вытечь полностью». Батя поддержал здравую гипотезу сына и повторно открутил пробку на картере коробки передач. Саня уже стоял наготове со стальной проволокой, которую подобрал под ногами. В свободное отверстие на коробке, инженеры ввели проволоку и в четыре руки принялись силой продвигать ее в сторону мотора. Они старались нащупать тот самый «масляный канал», который объединяет две масляных системы в одну. Сначала проволока шла легко, а потом зацепилась за что-то. Силы были на исходе и двое гениальных механиков торопились. Обломав в конце концов кусок проволоки и оставив его в недрах коробки передач.
Поняв, что еще чуть-чуть и их уже найдут только среди подснежников, два дефективных приняли единственно верное решение, которое и сохранило им жизнь: в очередной раз они завели мотор и поехали искать ближайшую станцию техобслуживания. Ехали не долго, буквально минут 30. По дороге масло привычно фонтанировало через выдавленные сальники и прокладки, до тех пор, пока все не иссякло. Перегретый мотор радостно поприветствовал прилипшие вкладыши. Обломанный конец проволоки наконец-то нашел свое место в коробке передач, уверенно сломав там пяток зубьев на шестернях. А сухой редуктор заднего моста выл баритоном Георга Отса, все громче и громче
До СТО они не дотянули пару десятков метров. Картер коробки раскололся, редуктор давно перешел на тенор Козловского, а мотор заклинило. Все было в пределах разумного и закономерного. Двое героев сдали автохлам в руки плачущих работников СТО и уныло побрели на автобус.
А с Саней мы все же крепко выпили. Но это была уже совсем другая история.

Про точку и любовь к ней безответную

Зима,1987 год, Азовское море, стоим в ожидании ледовой проводки в порт Жданов (ныне Мариуполь). Стоим плотно. Очередь. Ледокол один. Перспективы заводки в порт весьма туманные.

К поварихе Валентине, молоденькой совсем (второй рейс всего), из Питера приехал мужик, специальный. Подружки ей его в бане выбрали по своему вкусу. Мужик сидел в гостинице и тосковал по Вале. Валя, испытывая сильное томление в грудях, бойко выпивала по этому поводу. Ходила и ныла в подпитии, мол он там себе другую найдет, мол я его знаю.

День, второй, третий. У второго штурмана и второго механика, родилась по этому поводу шальная идея… Объявление по судовой трансляции…"Повару срочно подняться на ходовой мостик". Валентина, поправив рюкзакововидные груди, рванула по трапу вверх.
На мостике, второй штурман Леха, шепчет Валюнчику на ухо, мол Валь, мы тебе разговор с диспетчером порта организуем, ты с ним пообщайся. Ты построже там с ним, а то, капитан у нас, сама знаешь, мягкотелый, ничего командного портовому начальству сказать не может. Только чур, могила, никому потом ни слова, а то нас с начальником радиостанции — уволят на хрен за то, что дали тебе линию связи.
Валька судорожно сглотнула слюну и энергично закивала головой. Леха аккуратненько взяв Валюнчика под локоток, подводит её к судовому телефону аварийной связи. Ну, такой огромный аппарат, дитя военно-промышленного комплекса, из цельного куска чугуна. Выдерживает прямое попадание из базуки, работает без электричества. Сбоку рычажок есть, покрутил — получил связь с машинным отделением или с румпельным. Только трубку надо двумя руками держать — тяжеленная.

А в это время в машинном отделении, на стреме сидел второй механик Денисыч, с прищепкой на носу и теннисным шариком во рту. Ожидая в истоме заветного звоночка по аварийной связи из рулевой рубки.
Проинструктировав Вальку, Леха, уверенно крутнул телефонную динамку и надувшись как гусь от важности момента, сказал в неподъемную трубку…Алло? Диспетчер порта? Сейчас с вами будет говорить наш повар!
В машине, Денисыч, уже был практически умерший. Но, собрав волю в кулак, строго ответил: "На связи диспетчер!" Далее, трубку выхватила Валька и стала рассказывать Денисычу о тяжкой судьбе судового повара, о женских трудностях, о мужике в гостинице. Обильно пересыпая свои слова плачем, хлюпаньем носа и т.д. Денисыч держался из последних сил. Но, вполне качественно изобразил из себя маститого диспетчера порта, который вошел в положение судового повара. Потом он спросил у Вали, мол, дайте нам ваше местоположение, точку, куда ледокол высылать???
Валька, закрыв трубку рукой, спросила у Лехи: "Точку просят! Какая наша точка???" Леха, в тот момент страдающий обострением аутизма из-за длительного полового воздержания, сосредоточенно глядя в ледяную даль, процедил сквозь зубы: "Наша точка Лямбда — обсерованная!" Лицо при этом старался держать каменно – невозмутимое. Валя с педантичной точностью передала его слова в машинное отделение.
От услышанного ответа у механика Денисыча случился приступ. Он упал на спину, пополз, перевернулся на бок, потом снова на лопатки. Он бился головой о слани, стучал кулаками по трубопроводам, плакал, икал, попукивал, его колотила дрожь, неведомая сила поднимала его и снова бросала вниз, не давая встать на ноги. Он хрипел, выл, рыдал, задыхался и практически прощался с жизнью.

Леха деловито осведомился у Вали, продолжая экзекуцию: "Что там диспетчер?" Ничего не подозревающая подопытная Валька ответила: Да, беспорядок там у них, мол, падает что-то, рушится и плачет кто-то вроде. После этого доклада, настала очередь веселья у Лехи.
Леша сдержано проплакал пару минут у радара и взял себя в руки.

В машине наконец-то наступило спокойствие и Денисыч, голосом уверенного в себе диспетчера порта сказал в трубку: "Будет вам ледокол, ждите". И потерял сознание, не потянув нагрузки.

Ужин. В Жданове что-то сконнектилось и нас берут в порт! Валентина, забыв все договоренности ляпнула при капитане: Мол вот мужики… ни хрена вы не умеете… я вот с портом поговорила и теперь нас берут к причалу! Я женщина в себе уверенная! Вы, мужики, меня держитесь — не пропадете. Капитан строго спросил Валю: Какой — такой разговор с портом? Кто разрешил? Да я вас всех! Да вы у меня! Да с каких это пор поварихи с диспетчерами разговаривают по радиотелефону!? Всех спишу! Начальник (это уже мне), эп-меть!!! Первый домой, с пером в заднице поедешь! Я тебе дам связь без брака!
Я подорвался, теряя тапочки, и начал нашептывать мастеру на ухо о действительной ситуации. Мастер покорно выслушав, отложил ложку, строго посмотрел на меня и сказал: Да ладно!!?? Увидев мое лицо… мастер встал, пошел было на выход, но, в дверях его сложило пополам и к себе он полз уже креветкой.
Валька подошла ко мне с виноватым видом и сказала… начальник, нас теперь выпрут вместе? Я нашелся и ответил, мол Валь, если водка есть, то, я постараюсь уладить дело, мастер у нас выпить не дурак. И Валька катнула пузырь! Так, из шутейного разговора — образовалась вполне материальная выпивка. А Валентина так и не узнала всех тонкостей судовой связи и наверное, до сих пор считает себя героиней.

Доказательство жизни.

Пить надо с умом. А не с сырком «Дружба». Влетел я с этим сыром по-полной. И вместо летнего отдыха, отправили меня в трубогибочный цех, подменять на летнее время отпускного начальника. Все бы ничего, но, тамошний пролетарий был подобран со вкусом. Судимостей у них за последний год было не так много как, казалось бы, но, препятствовать обеденным вылазкам трубогибщиков в зазаборный магазин – я не мог. По причинам самосохранения и потому как сам, можно сказать, был того же цвета. Но, с коллективом не пил и всячески показывал свою временность в цеховом пространстве.

День на третий, подошел ко мне паренек, представился Виктором. Сказал, что, как и я, алкоголь терпеть не может, да и вообще, кругом хамье одно, а так хочется быть ближе к интеллигенции.
Про интеллигенцию я сглотнул, а вот «про алкоголь» — меня, старого зверя с откушенным ухом, сразу шерстью стоячей на загривке шугануло. Напрягся в бдительности. А Витя отношения дальше семимильными шагами развивает. Кефир и печенье носит. Журнал «Крестьянка». Стал в каптерку захаживать все чаще и чаще. Пообещал пирожки от бабушки преподнести, выведав, что я люблю с капустой. Худо дело. Парень он худенький, но высокий. Стараюсь к нему лицом и в каске. В углу приспособил диэлектрические галоши. На всякий случай.

День на пятый, смотрю, те, что руками трубы трехдюймовые гнут, через забор за портвейном не побежали в обед. Стоят, шушукаются. Выдвинули одного, у кого куполов на спине больше, тот, сгибаясь под грузом непомерной ответственности, идет к каптерке. Я, типа, с лампой, (на кой она мне черт? Лето ведь! Светло!), апрельские тезисы конспектирую. Очень занятый лицом. Самому страшновато. Что скажет этот громила? Как себя поведет?
-Пал Анатолич! Разреши?
-Входите!
-Тут вишь, какое дело, Анатолич! Ты с этим Витькой, шашни не води. Он тебя уже прикармливать начал? Пирожки бабушкины сватал?
-В смысле? (холодеют ноги). Ах, ты об этом…ну, носит печенье. А что?
-Да погоди ты «чтокать»! Журнал с пометками показывал?
-Ээээ…показывал (давление 170/110 и продолжает расти)
-Так. Ты тут человек новый. Много чего не знаешь. В курсе, где Иваныч, которого ты сменил?
-Как где? В отпуске, а я тут с вами, мух гоняю.
-Ну, не совсем он в отпуске. Он на лечении. Этот его довел.
-Как так? (твою мать. А худенький такой. А Иваныча ухайдакал до сердечнососудистых переливаний! Руки куда деть, не знаю, мешают постоянно.)
-Вот что! Как только тетрадочку свою с записями тебе подсовывать начнет – все, бери больняк от греха! Иваныч пытался противостоять полгода евонному тетрадном натиску – а все равно, голову лечить на юг уехал! Тока не вникай в записи! А то – пропадешь! И ушел.

Титская жись! Прямо Вий какой-то трубогибный — этот Витька! Прямо про него сказать боятся, а вишь, жалко им меня. Предостерегают. Что б до утра с ним не засиживался. Во всяком случае, круг мелом обводил. М-да. Страшно. И любопытно. А что там, в тетрадочке той? А вот обед кончился и Витюшу я вижу. От входа в цех – сразу в мою каптерку быстрым шагом.
-Павел Анатольевич! Я искал! Долго! Никто мне не верил! И я нашел! Вы первый, кто об этом узнает! Хотите? Возьму в соавторы? Нобелевской пахнет!
И он заметался по подсобочному пространству, как будто у него горели тапочки, а анус протерли ректификатом. Вскрикивал, выпучивал глаза, хватал себя за бока и приглядывался ко мне пристально, сомневаясь … хочу я Нобелевку или нет? Если честно, Нобелевку я не хотел. Но, сказать об этом Вите боялся. Нобелевка или жизнь. Я выбрал Нобелевку. И положив руку на сердце, я сказал Вите, что пойду с ним до конца! Только пусть он сядет у входа и положит увесистый образец трубогибочного искусства обратно в ящик. Узнав о соавторе, Витя малость поуспокоился и достал из-за пазухи заветную тетрадочку в черном переплете. Я не сидел сиднем. И к тому времени нас уже разделял стол старой работы, две табуретки и каска на моей голове. Включиться в диэлектрические галоши, я бы успел, если б Витя дал мне свободы еще сантиметров 30-40.

Витя перешел на шепот.
-Вот тут, Павел Анатольевич, я нашел у себя ошибку! Мне на нее Александр Иванович перед отпуском указывал (старый начальник цеха). Смотрите…если это справедливо, тогда тут и тут, можно принять за равенство, а эту группу, можно перенести в этот столбик…Витя стал яростно чиркать моим «Паркером» по тетрадке, выписывая там мебиусов. Он был страшен в своей математике…

Ах да…я же вам не успел сказать то, что только узнал. Витек был ферматистом. Яростно доказывал теорему Ферма. С опытом работы по специальности лет 15, может больше… Дело швах. Ферматисты среди шизофреников – самая злобная сволочь. Мне об этом мой приятель рассказывал. У него стаж по дурке больше Витиного был. Я корешу верил.

Витюша на секунду прервался, дабы выяснить, считаю ли я его идиотом, как все эти плебеи из трубопрокатного, которые уже разбавили кефир краденым спиртом и спят на солнцепеке? Конечно же, я считал Витю гением от математики. Лобачевский, Евклид и Вейль – бездарности.
А Витя (я так и не узнал его фамилии) уникален в своей одаренности. И малость перегнул палку. Витя, было, успокоился, но, вдруг снова стал коситься на ящик с образцами лучшего трубоизгиба последних лет. Братья Запашные – просто дети, когда описывают свои ощущения от встречи с прайдом голодных львов. Витя был страшнее и злонамереннее. Его вопрос «Вы думаете, я сумасшедший?» стал звучать раз в минуту. Дабы сохранить свое здоровье в исправности, я был вынужден попросить у него тетрадь для ознакомления домой. И уже там осилить его титанический труд в спокойной обстановке. Витя тут же успокоился и дрожащими руками передал мне реликвию с рук на руки. Засим простились, потому, как рабочий день кончился. Я переждал для верности минут 40 и ушел, прижимаясь к стене цеха.

Я не спал всю ночь. Фантазия рисовала сцены страшного суда. От репризы, когда Витя подкидывал мне яйца глист в борщ, до зажимания меня в испанских сапогах. Пришел на работу совершенно измотанным. Витя при встрече глубокомысленно кивнул головой на подсобку. Началось. Главное – не вставать к нему затылком и обязательно ремешок каски на подбородок. Как у Фирсова! Инструктировал я себя, готовясь к физическому противостоянию.
Витя ожег меня глазами и теряя слюну («чужие» нервно курят за углом) спросил меня трубным голосом, прочел ли я его многогодичный труд. Я сознался с обреченностью мыши перед удавом, что прочел от корки до корки, но, вот тут, тут и здесь, его сумма не совпадает с моей. А я себя проверял на модном тогда электронном калькуляторе. Витя тут же стал плющить золотое перо моего «Паркера» о тетрадь, «исправляя» ошибки. А я стоял и смотрел на все это как бы сбоку. Я и не я. Нелепость какая-то. Я, со свежепройденной медкомиссией, офицер флота советского, боюсь сказать полудурку, что он полудурок. Причем, боюсь не по политическим мотивам – а ввиду опасений за целость своих членов. И вот как только до меня дошло, что есть я и не я, что раздваиваюсь в своих мыслях, что мне это глубоко не на здоровье, что есть в составе медкомиссии невропатолог, который наверняка меня неправильно поймет и что тогда все моря и океаны — станут для меня банальной ловлей в Фонтанке презервативов…
Тогда я подошел к Вите на расстояние удара и совершенно искренне сказал ему, прямо и не моргая, что он психопат, что ни черта он в математике не смыслит, что никому и ничего он никогда не докажет, что будут колоть ему аминазин венозной иголкой, что привяжут к койке, что посадят в мягкую комнату и т.д. Осерчал, одним словом. И осмелел до того, что б пойти с винтовкой Мосина на тяжелый «Тигр», а потом, заколов вражескую машину насмерть, курить махорку в рукав и писать письмо домой или любимой девушке.
Витя вдруг как-то сдулся весь. Постарел что ли. Тихо встал и вышел. Вслед, я ему швырнул его тетрадь, сказав, что по прямому назначению ее нельзя использовать, ввиду жесткости бумаги. Зол был я. Ох и зол. И орал так, что работяги станки трубогибочные повыключали. Но, работа есть работа, кто-то заходил, что-то подписывал, куда-то звонил. Процесс проистекал. Обед. Все разошлись за кефиром и спиртом. Я остался, ожидая Витиной осады.
Мужики вернулись с обеда и кто-то из них дико закричал. Я выскочил. Витя висел у дальнего подъемника. Он поставил себя на неизвлекаемость, как донная мина времен войны, накинул петлю на крюк подъемника, дав тому команду с пульта «вверх». Вот ведь сука пасмурная!?
Петля проходила по шее наискось, один сапог упал, второй как-то нелепо держался на ступне, голова была вывернута…Мужики его моментом смайнали вниз. Дали пару раз по роже наотмашь… Витек дернулся и задышал. Потом согнулся пополам и начал истошно кашлять. Оцепенение толпы прошло мгновенно. Люди навалились на него, стали пинать ногами, вкладывая в каждый удар ненависть неудачников к гению. Растолкал их всех. Отнял. Увел. Дал его же вчерашнего кефира. Отправил домой на такси.

Он приходил потом подписывать обходной. Я подписал, не глядя и молча.

Спустя какое-то время, я снимал квартиру у одной тетки. Тетка оставила мне на ответственное хранение свои пододеяльники и простыни. Приходя проверять порядок в хате – она тщательно их пересчитывала, проверяла свои контрольные маячки и требовала у меня отчета за недостачу этого хлама. Приходили маленькие гномики и воровали у тетки простыни. У тетки была мания преследования. Безделица, какая. Мелочь. Нормальная тетка. Бывают хуже.

А теорему Ферма доказали. В 1995 году.





Теги:







0


Комментарии

Пытка холодильником

Не говорите мне, что водка сближает людей. Все спорно. И сильно зависит от количества, употребленного в единицу времени. Вполне может не только разъединить, но и рвы прокопать противотанковые между народами. А если еще по одной вмазать, так и между странами возведет непреодолимые фортификации.
Он пришел к нам на один рейс. Просто подменить основного капитана на месяцок. Упросили его в отделе кадров подставить крепкое плечо, под непрерывный процесс добывания торговым флотом валюты для страны. Не отказал. Уважил. Александр Федорович Язько. Капитан с огромной буквы. С накатом зависти напишу, что капитан дальнего плавания в нем легко угадывался со спины и портфеля. Такие волнуют дам всех возрастов и в любое время суток. Рост, стать, умение себя подать, и, конечно же, щеголеватость в носке мундира, пошитом с иголочки. А добавить сюда научную степень и безукоризненное знание Шекспира в подлиннике — так и вообще, коня белого не требуется.


Но, как и у любой идеальной системы, был у Язько недостаточек. Пустяшный. Любил он выпить крепко. И постоянно был в глухой завязке по этому поводу. Внутри него было единство и борьба противоположностей. Баланс сил. Тонкий и хрустальный. А, как нам известно, внести хаос в систему ювелирно настроенную – раз плюнуть.
По всем морским законам, в приемной капитана находится холодильник с представительскими. Ну, не поить же всякие службы в портах из капитанского кармана? Не поить. Поэтому, капитану выделяется специальный фонд. Из которого и покупается нежнейшая лососинка, икорка черная, балычок белужий, колбаска крепкого копчения, деликатес заморский и наша, боже ж мой, как слеза, водочка. Коньячок с вискариком. И пивко. Все одно к одному ладное, с понятной любовью закупленное и разложенное по полочкам капитанского холодильника, согласно режимов температурного хранения.
И принял дела капитанские Федорович с недобрым предчувствием. Война ему предстояла тяжелая и затяжная. И враг стоял на пороге. В виде холодильника "Электролюкс" в его каюте. Нагло усмехающегося белыми боками и откровенно выставляющим на показ свои паха. Пока отход, пока бумаги, пока веревки отдали – Федорыч держал внутреннюю оборону, закусивши губу до крови. Кронштадт. Федорыч, было ушедший от холодильника на нос судна и, закопавшийся в якорных цепях – почему-то решил проверить, а закрыл ли он воду в капитанском гальюне. Открытая вода в гальюне – это же водотечность! Прямая и явная угроза безопасности. Думал орденоносец и ускорял обратный шаг. Приемный буй. Прощай родной город.
Мгновенно взлетев в свои капитанские апартаменты, и, тут же забыв про не существуюший открытый кран, Федорыч уперся тяжким взглядом в холодильник. Холодильник торжествовал и глумился над наукой и лингвистикой, пуская Федорычу зайчики в глаза, своими отполированными боками. На траверзе острова Гогланд, наш капитуся уже колбасу не резал, а водку не лил в рюмку. Он был близок к природе и просто отхлебывал из горлышка, а от батона с колбасой — элементарно косо откусывал, не жуя и привычно сглатывая здоровенные куски копченого дефицита . Жизнь была прекрасной, а день коротким. К Таллину, предводитель судовых команчей дрых праведным сном, обронив огромную голову на толстенную лоцию Балтийского моря.
Старпом его не забыл и понимающе перетащил в спальню, приставив к изголовью сторожа, в виде бутылки виски. К следующему ужину, папа не почтил экипаж своим присутствием. К обеду третьего дня – его так же, никто не видел. Старпом регулярно навещал изгоя, балуя того разнообразием пойла и субординационно поддерживая старшего по званию в сугубо горизонтальном положении.
А вот и Киль-канал, душечка, весь в огнях и вкусно пахнущих крепким табаком лоцманах. Старпом представился лоцману как капитан, второй штурман — старпомом, а трешка наш – благодаря холодильнику, выдвинулся во вторые штурмана. Склёписто так все. По-домашнему. Главный из своей трехкомнатной не вылезает. Занят. Думает во сне, как бы реванш взять у супостата со стеклянными полками и хромированной ручкой. Зреет хитрыми планами. Роет окопы и инструктирует диверсионные группы. Весь горит победой и возмездием за бесцельно прожитые годы.
А нам пора и в Эльбу поворачивать. Гамбург приветствует нас на русском и играет наш гимн. Ошвартовались. У старпома выбора нет. Придется тяжкую роль капитана тянуть на себе и дальше, раз уж так масть легла. Гения судоводительской науки и лингвистики, он призапер в спальне, в приемной капитанской разложил остатки закуси. Водочки достал из ухохатывающегося "Электролюкса", пнул того под копчик в назидание и с заверениями, что с ним, старпомом, такого никогда не будет, доведись ему быть капитаном. Проверил младенческий сон Федорыча и, завязав свой галстук модным широким узлом, стал ждать прихода властей немецких. Те себя ждать долго не заставили. Немцы все ж. Пунктуальность — прежде всего. Уселись полукругом вокруг стола с яствами, кофеек потягивают, водочку чуть-чуть, икоркой черной все полируют. Не чета нашим, которые, даже туалетную бумагу поношенную, с собой норовят забрать, не говоря уж о колбасе и коньяке. Беседа идет своим чередом, все бумаги оформили. Уже и прощаться вот-вот.
И тут…Федорыч, до того в туалет три дня не выходивший и работавший по замкнутому циклу как космическая станция, решил отлить. Приспичило трудяге. Все ж научный работник, все ж труды имеет, степени, звания и дипломы. Негоже под себя ходить, с таким-то грузом социальной ответственности. Спальня капитанская слева, приемная обширная с гостями по центру, а справа от приемной – аккурат, капитанский гальюн, святая святых на пароходе. Вышел наш удалец на центр в чем был. В одном носке, трусах под коленки и лицом, которым только впору давить клюкву. Завершала экскурсионный обзор здоровенная фуражка со смятой кокардой. Осмотрелся маститый капитан невидящим реальность левым глазом. Понял, что вокруг него туман непроглядный. И как любой уважающий себя пароход : однократно обозначился в тумане длинным гудком сзади — ранив смертельно представителя порта. Вдумчиво почесал себя в промежности. Деловито икнул. Выдвинулся в сторону гальюна, по пути сбил агентшу грузополучателя со стула. Добрел да гальюна, открыл там дверь нараспашку. Крепко держась за свое естество двумя руками, дабы его не выронить и не разбить вдребезги, да и самому, об палубу не убиться. Затем, Федорыч уверенно и мощно как Днепрогэс, помочился в раковину. Пристально посмотрел на себя в зеркало, оттянувши вниз нижнее веко на правом глазу. Не одобрил увиденного и, жалея сам себя покачиванием головы в фуражке, зачем-то тщательно смыл воду в унитазе.
Взял курс на спальню. По дороге остановился, вынул из омертвевших пальцев гамбургского врача рюмку с водкой и привычно всосал ее внешним пищеварением. На посошок, уже множественно и трубно, попрощался со всеми властными структурами Германии теми устами, которыми не говорят по-фламандски. И грациозно ушел в темень небытия, аккуратно прикрыв дверь в спальню. Если бы был занавес, Федорыча "на бис" — раз двадцать бы вызвали. Но, это был не театр, а правда жизни. Старпом хотел повеситься на модном галстуке тут же. А власти были против суицида. Ситуация накалялась. Но, старпом пригрозил танками генерала Рыбалко и генетическая память немцев, понесла их прочь. В вечерних газетах ничего не написали про капитана в тумане. Все же интеллигентные люди – язык за зубами держать умеют, эти немцы.
Выгрузились мы. Вышли на один порт Бельгии. А к Генту, мальчик наш, научно-защищенный, оклемался. Потому как спиртосодержащих жидкостей у него уже не было. Взбодрился. Смотрел на холодильник вызывающе-орлино и всячески отрицал проигрыш этой тупой железке. Первое, что он сделал увидев меня за обедом – так это отчитал за отсутствие на мне темных брюк и за присутствие рубашки с коротким рукавом. Нахал какой, а? Похоже, что о страшной холодильниковой тайне, ему никто так и не рассказал до самой его безбедной пенсии. Честно говоря, холодильников я с тех пор не то что бы боюсь — но, отношусь с уважением к ним.

Повидло внутри меня.

Когда я был совсем маленьким, в нашем дворе жил нестандартный мальчик. Звали его Давид. Давид, при столь пафосном имени, имел диагноз олигофрения в степени дебильности. При всем при этом, родители Давидика очень его любили. И постоянно снабжали вкуснейшими булочками с разными повидлами. В повидлах были витамины, которые, по мнению родителей несчастного мальчика, обязаны были положительно влиять на динамику умственного развития Давида. Булочки Давид брал с собой во двор.
И вот тут, начиналось самое главное. Мы, жестокие дети, окружали Давидку толпой и наперебой просили дать куснуть от лакомства. Давид всех выстраивал полукругом и, тыкая пальцем в наиболее приближенного, уверенно произносил «Брат!», переводил палец дальше и называл «Друг!», остальных обводил гуртом и обозначал пренебрежительными словами «Это потом!».
«Брат» имел право куснуть от булочки дважды, «друг» один раз, «это потом» стояли рядом и облизывались. Это был первый этап действа. Далее, наиболее настойчивые из группы «это потом», начинали дергать Давидика за рукав, призывно заглядывать ему в глаза и, стуча себя кулаком в грудь, гневно кричать ему прямо в лицо «Кто „это потом“?????!!! Я „это потом“???!!! Да я — брат!!!». Давида было легко смутить. Тем паче, что память у него отсутствовала напрочь — действо выходило на второй круг. Под нажимом детской непосредственности, Давид переизбирал своих фаворитов. Те, кто уже вкусил от щедрот, молча отходили в сторону и их место занимали свежие голодные массы. Так продолжалось до тех пор, пока булочки у Давида не кончались. Изо дня в день.
Потом, спустя какое то время, эта семья сменила прописку, и я Давида больше никогда не видел.
Прошло столько лет, а чувство вины перед несчастным пареньком сохранилось до сих пор. Хотя, положив руку на сердце, совершенно честно признаюсь, что с той поры делю людей именно на три категории. Брат. Друг. Это потом. И что самое удивительное, люди в этих категориях не прописываются пожизненно, а имеют привычку свободно переходить из одной в другую. Порой, не по одному разу. Быть может, в каждом из нас живет свой олигофрен, который мечется в поисках своей истины, и непременно ее находит, каждый раз разную, в зависимости от своей же временной степени дебильности.