Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Нога и мысль

Иду по коридору больницы Чудновского, ищу нужный мне кабинет. Ежегодная медицинская комиссия — это вам не жук на палочке. Вдруг! Ба! Валерка Иванченко, третий механик с моего прошлого парохода, двухметровый амбал – идет с загипсованной ногой, но, улыбается мне во весь приятельский оскал. Я тут же у него спрашиваю, мол, что с ногой то??? Кошку мучил? Он поведал мне грустную историю.

Принял он дела на судне. Хороший пароход, финской постройки, все внутри удобно и красиво. Но, случилась незадача – потекла у него в каюте батарея отопления. Время ей пришло. Батарея была еще с финской постройки. Тоненькая и изящная. А заменить ее пришлось на изделие отечественного чугунпрома, по тяжести едва уступающему Бруклинскому мосту, а по изящности — отстающему от рецепта советской военно-полевой кухни. Здоровенная конструкция, которая легко защитит в случае ракетно-ядерного удара. Как-то, этот дизайнерский аксессуар, прикрутили к переборке, подвели трубопроводы и батарея вступила в свои права наследования.

Только вот какое дело, нынешняя батарея никак не давала закрыться ящику стола. Он вызывающе торчал, категорически не желая находиться на штатном месте и беззастенчиво крал без того малое пространство каюты. Каждый день начинался у Валерки одинаково. Он вставал после сна, шел к раковине на утренние процедуры и со всего маха бился правым коленом о дружеский ящик, который любезно выдвинула батарея. Разумеется, при обратном возвращении, он скрупулезно прикладывался к этому ящику, только уже теперь левым коленом.

Инквизиция продолжалась два месяца, пока Валерка не попросил замену по семейным обстоятельствам. Приехал в порт сменщик, сдал ему Валерка дела и, по старой традиции, решили они прием-передачу дел, отметить по чуть-чуть. Закуски порезали, разлили и тут Валерка вспомнил, что есть у него минералка в холодильнике. Вскочил, метнулся за минералкой и…в который раз ощутил правым коленом незыблемую твердь ящика, любовно изготовленного руками финских лесорубов. Боль была пронизывающей и еще более обидной от того, что Валерка уже злорадно себе представлял мытарства сменщика, которому предстоит работать на судне дальше. Вне себя, Валерка взвыл зверем, схватил этот ящик, выдвинул его из стола максимально и всадил его обратно с силой, которой его наградила двухметровая природа. Ящик вошел в стол, как раскаленный нож в масло. Порадоваться этому обстоятельству Валере было не суждено. Ящик, с чудовищной силой ударивши в мать всех бед – батарею, сорвал ее с креплений. Батарея, на мгновенье, повиснув на тонюсеньких финских трубопроводах, тут же обломила их своей чугунной глыбой и рухнула вниз со страшным грохотом. Точкой пересечения вектора реактивной тяги и земного притяжения – оказалась Валеркина ступня 48 размера. Левая. Вместо приятного времяпровождения и последующей поездки домой, — звонок в «03», приезд «скорой», сложный перелом, травмпункт, гипс. Погуляли…

На этом все не закончилось. А наоборот. Началось. Спустя какое-то время, надлежало Валере сделать очередной снимок стопы. Сделал. Сидит, ждет вызова к хирургу. Для получения консультаций. Вызывают, моргнувшей лампочкой над дверью. Валера входит. Хирург берет его снимок в руку, долго всматривается, подскакивает, бежит к лампе, одевает очки, снимает их. Бежит к окну. Долго всматривается в снимок, сквозь лучи палящего солнца. Садится, яростно трет виски ладонями. Смотрит на Валерку как на воскресшего покойника. Хватается за голову и выбегает из кабинета. Через три минуты, затаскивает за локоть еще одного деятеля в белом халате. Деятель лопочет «Не может быть, не может быть, не верю, не верю, наука такого еще не знала». Белохалатные уже в четыре глаза и четыре стекла с миллионными диоптриями, рассматривают снимок и носятся между окном и лампой. Врачи закурили прямо в кабинете, трясущимися руками держа сигареты. Валера внезапно понял, что жить ему осталось буквально пять минут, а дел еще не впроворот. Вежливо поинтересовался у лепил, насколько больно будет ему умирать. Тот, что постарше, весь взъерошенный, подлетел к Валере и стал объяснять…вы не понимаете…вы уникальны…случай не зарегистрированный в практике…вот тут, смотрите…на снимке…видите…хрящики не отчетливые??? Видите??? Вижу, обреченно признался мой приятель. И что? Мне теперь ногу отрежут, в банку ее со спиртом упакуют и будут у вас, ниже этажом, студентам показывать??? Хирург на секунду задумался, такая гениальная идея ему в голову сразу не пришла. Но, он продолжил гнуть свою линию…нет, до этого не дойдет, надеюсь…но, понимаете…у вас нога еще растет!!! Вы уникальны! Все люди заканчивают свой рост в определенное время! А вы – исключение!!! У вас хрящики еще не отвердели – вы растете!!! Тут Валера понял, что его принимают не за хирургического больного, а за словившего «белочку» таежного охотника. Он строго спросил врачей: Вы чего? Не только тут курите, но и пьете в кабинете? Мне 32 года, у меня рост 198 см, нога 48 размера – хрен где обувь подберешь!!! Куда ей расти??? Прекратите нести ахинею и немедленно продлевайте мне больничный!

Пауза была недолгой. Двое сподвижников науки тут же сорвались с места и ушли галопом в коридор. Спустя минут десять, привели совсем старого гриба, который ни черта не видел и слышал с перебоями. Гриб уселся напротив Валерки и уставился в него слепыми глазами Вия. Вурдулаки любезно сунули ему в руки рентгеновский снимок послечугунной ступни Валеры. Вий, мельком взглянув на снимок, кряхтя, стал подниматься и сказал тому, что постарше, «А тебя, Сашка, я зря тогда пропихивал в ординатуре, тупица ты» и велел сподвижникам отвести его обратно. Около выхода остановился, приосанился весь и выдал «Придурки вы, а не выдвиженцы от науки. Это детская ступня на снимке. Ребенка, лет 7-8».

Иванченко В. – была девочкой Викой. Маленькой. И она сломала ножку. Бедная. А Валерка, тоже Иванченко В, сломавший ногу, был мужчиной, 32 лет и росту о 198 сантиметрах. Но, это обстоятельство не помешало сестре в рентгеновском кабинете, спутать снимки и подписать их потом совершенно одинаково.
А с Валеркой мы потом выпили, но, это уже совсем другая история.

Доказательство жизни.

Пить надо с умом. А не с сырком «Дружба». Влетел я с этим сыром по-полной. И вместо летнего отдыха, отправили меня в трубогибочный цех, подменять на летнее время отпускного начальника. Все бы ничего, но, тамошний пролетарий был подобран со вкусом. Судимостей у них за последний год было не так много как, казалось бы, но, препятствовать обеденным вылазкам трубогибщиков в зазаборный магазин – я не мог. По причинам самосохранения и потому как сам, можно сказать, был того же цвета. Но, с коллективом не пил и всячески показывал свою временность в цеховом пространстве.

День на третий, подошел ко мне паренек, представился Виктором. Сказал, что, как и я, алкоголь терпеть не может, да и вообще, кругом хамье одно, а так хочется быть ближе к интеллигенции.
Про интеллигенцию я сглотнул, а вот «про алкоголь» — меня, старого зверя с откушенным ухом, сразу шерстью стоячей на загривке шугануло. Напрягся в бдительности. А Витя отношения дальше семимильными шагами развивает. Кефир и печенье носит. Журнал «Крестьянка». Стал в каптерку захаживать все чаще и чаще. Пообещал пирожки от бабушки преподнести, выведав, что я люблю с капустой. Худо дело. Парень он худенький, но высокий. Стараюсь к нему лицом и в каске. В углу приспособил диэлектрические галоши. На всякий случай.

День на пятый, смотрю, те, что руками трубы трехдюймовые гнут, через забор за портвейном не побежали в обед. Стоят, шушукаются. Выдвинули одного, у кого куполов на спине больше, тот, сгибаясь под грузом непомерной ответственности, идет к каптерке. Я, типа, с лампой, (на кой она мне черт? Лето ведь! Светло!), апрельские тезисы конспектирую. Очень занятый лицом. Самому страшновато. Что скажет этот громила? Как себя поведет?
-Пал Анатолич! Разреши?
-Входите!
-Тут вишь, какое дело, Анатолич! Ты с этим Витькой, шашни не води. Он тебя уже прикармливать начал? Пирожки бабушкины сватал?
-В смысле? (холодеют ноги). Ах, ты об этом…ну, носит печенье. А что?
-Да погоди ты «чтокать»! Журнал с пометками показывал?
-Ээээ…показывал (давление 170/110 и продолжает расти)
-Так. Ты тут человек новый. Много чего не знаешь. В курсе, где Иваныч, которого ты сменил?
-Как где? В отпуске, а я тут с вами, мух гоняю.
-Ну, не совсем он в отпуске. Он на лечении. Этот его довел.
-Как так? (твою мать. А худенький такой. А Иваныча ухайдакал до сердечнососудистых переливаний! Руки куда деть, не знаю, мешают постоянно.)
-Вот что! Как только тетрадочку свою с записями тебе подсовывать начнет – все, бери больняк от греха! Иваныч пытался противостоять полгода евонному тетрадном натиску – а все равно, голову лечить на юг уехал! Тока не вникай в записи! А то – пропадешь! И ушел.

Титская жись! Прямо Вий какой-то трубогибный — этот Витька! Прямо про него сказать боятся, а вишь, жалко им меня. Предостерегают. Что б до утра с ним не засиживался. Во всяком случае, круг мелом обводил. М-да. Страшно. И любопытно. А что там, в тетрадочке той? А вот обед кончился и Витюшу я вижу. От входа в цех – сразу в мою каптерку быстрым шагом.
-Павел Анатольевич! Я искал! Долго! Никто мне не верил! И я нашел! Вы первый, кто об этом узнает! Хотите? Возьму в соавторы? Нобелевской пахнет!
И он заметался по подсобочному пространству, как будто у него горели тапочки, а анус протерли ректификатом. Вскрикивал, выпучивал глаза, хватал себя за бока и приглядывался ко мне пристально, сомневаясь … хочу я Нобелевку или нет? Если честно, Нобелевку я не хотел. Но, сказать об этом Вите боялся. Нобелевка или жизнь. Я выбрал Нобелевку. И положив руку на сердце, я сказал Вите, что пойду с ним до конца! Только пусть он сядет у входа и положит увесистый образец трубогибочного искусства обратно в ящик. Узнав о соавторе, Витя малость поуспокоился и достал из-за пазухи заветную тетрадочку в черном переплете. Я не сидел сиднем. И к тому времени нас уже разделял стол старой работы, две табуретки и каска на моей голове. Включиться в диэлектрические галоши, я бы успел, если б Витя дал мне свободы еще сантиметров 30-40.

Витя перешел на шепот.
-Вот тут, Павел Анатольевич, я нашел у себя ошибку! Мне на нее Александр Иванович перед отпуском указывал (старый начальник цеха). Смотрите…если это справедливо, тогда тут и тут, можно принять за равенство, а эту группу, можно перенести в этот столбик…Витя стал яростно чиркать моим «Паркером» по тетрадке, выписывая там мебиусов. Он был страшен в своей математике…

Ах да…я же вам не успел сказать то, что только узнал. Витек был ферматистом. Яростно доказывал теорему Ферма. С опытом работы по специальности лет 15, может больше… Дело швах. Ферматисты среди шизофреников – самая злобная сволочь. Мне об этом мой приятель рассказывал. У него стаж по дурке больше Витиного был. Я корешу верил.

Витюша на секунду прервался, дабы выяснить, считаю ли я его идиотом, как все эти плебеи из трубопрокатного, которые уже разбавили кефир краденым спиртом и спят на солнцепеке? Конечно же, я считал Витю гением от математики. Лобачевский, Евклид и Вейль – бездарности.
А Витя (я так и не узнал его фамилии) уникален в своей одаренности. И малость перегнул палку. Витя, было, успокоился, но, вдруг снова стал коситься на ящик с образцами лучшего трубоизгиба последних лет. Братья Запашные – просто дети, когда описывают свои ощущения от встречи с прайдом голодных львов. Витя был страшнее и злонамереннее. Его вопрос «Вы думаете, я сумасшедший?» стал звучать раз в минуту. Дабы сохранить свое здоровье в исправности, я был вынужден попросить у него тетрадь для ознакомления домой. И уже там осилить его титанический труд в спокойной обстановке. Витя тут же успокоился и дрожащими руками передал мне реликвию с рук на руки. Засим простились, потому, как рабочий день кончился. Я переждал для верности минут 40 и ушел, прижимаясь к стене цеха.

Я не спал всю ночь. Фантазия рисовала сцены страшного суда. От репризы, когда Витя подкидывал мне яйца глист в борщ, до зажимания меня в испанских сапогах. Пришел на работу совершенно измотанным. Витя при встрече глубокомысленно кивнул головой на подсобку. Началось. Главное – не вставать к нему затылком и обязательно ремешок каски на подбородок. Как у Фирсова! Инструктировал я себя, готовясь к физическому противостоянию.
Витя ожег меня глазами и теряя слюну («чужие» нервно курят за углом) спросил меня трубным голосом, прочел ли я его многогодичный труд. Я сознался с обреченностью мыши перед удавом, что прочел от корки до корки, но, вот тут, тут и здесь, его сумма не совпадает с моей. А я себя проверял на модном тогда электронном калькуляторе. Витя тут же стал плющить золотое перо моего «Паркера» о тетрадь, «исправляя» ошибки. А я стоял и смотрел на все это как бы сбоку. Я и не я. Нелепость какая-то. Я, со свежепройденной медкомиссией, офицер флота советского, боюсь сказать полудурку, что он полудурок. Причем, боюсь не по политическим мотивам – а ввиду опасений за целость своих членов. И вот как только до меня дошло, что есть я и не я, что раздваиваюсь в своих мыслях, что мне это глубоко не на здоровье, что есть в составе медкомиссии невропатолог, который наверняка меня неправильно поймет и что тогда все моря и океаны — станут для меня банальной ловлей в Фонтанке презервативов…
Тогда я подошел к Вите на расстояние удара и совершенно искренне сказал ему, прямо и не моргая, что он психопат, что ни черта он в математике не смыслит, что никому и ничего он никогда не докажет, что будут колоть ему аминазин венозной иголкой, что привяжут к койке, что посадят в мягкую комнату и т.д. Осерчал, одним словом. И осмелел до того, что б пойти с винтовкой Мосина на тяжелый «Тигр», а потом, заколов вражескую машину насмерть, курить махорку в рукав и писать письмо домой или любимой девушке.
Витя вдруг как-то сдулся весь. Постарел что ли. Тихо встал и вышел. Вслед, я ему швырнул его тетрадь, сказав, что по прямому назначению ее нельзя использовать, ввиду жесткости бумаги. Зол был я. Ох и зол. И орал так, что работяги станки трубогибочные повыключали. Но, работа есть работа, кто-то заходил, что-то подписывал, куда-то звонил. Процесс проистекал. Обед. Все разошлись за кефиром и спиртом. Я остался, ожидая Витиной осады.
Мужики вернулись с обеда и кто-то из них дико закричал. Я выскочил. Витя висел у дальнего подъемника. Он поставил себя на неизвлекаемость, как донная мина времен войны, накинул петлю на крюк подъемника, дав тому команду с пульта «вверх». Вот ведь сука пасмурная!?
Петля проходила по шее наискось, один сапог упал, второй как-то нелепо держался на ступне, голова была вывернута…Мужики его моментом смайнали вниз. Дали пару раз по роже наотмашь… Витек дернулся и задышал. Потом согнулся пополам и начал истошно кашлять. Оцепенение толпы прошло мгновенно. Люди навалились на него, стали пинать ногами, вкладывая в каждый удар ненависть неудачников к гению. Растолкал их всех. Отнял. Увел. Дал его же вчерашнего кефира. Отправил домой на такси.

Он приходил потом подписывать обходной. Я подписал, не глядя и молча.

Спустя какое-то время, я снимал квартиру у одной тетки. Тетка оставила мне на ответственное хранение свои пододеяльники и простыни. Приходя проверять порядок в хате – она тщательно их пересчитывала, проверяла свои контрольные маячки и требовала у меня отчета за недостачу этого хлама. Приходили маленькие гномики и воровали у тетки простыни. У тетки была мания преследования. Безделица, какая. Мелочь. Нормальная тетка. Бывают хуже.

А теорему Ферма доказали. В 1995 году.





Теги:







0


Комментарии